February 21st, 2007

Ахе - театр энтропии

Несколько лет назад один венгерский журналист (по имени Дьёнди Микола) после просмотра ПиП написал такой текст:

Согласно древним средиземноморским мифологиям, наш мир рождается из хаоса, от неустройства движется к развитию, формированию, порядку. Но по современной научной физической модели мира, это происходит совсем наоборот: процессы приближаются ко всё большему неустройству, а энтропия всё более возрастаёт.
Возвратный мотив спектаклей Ахе среди других, когда актёр, сметающий мусор, бесполезный материал, одновременно с движениями сметания при помощи прикреплённых к руке проволочек сдвигает и другие вещи. Эта сцена соответствует тому принципу, когда человек или любой процесс в мире сам также вызывает цепную реакцию уже ненамеренных событий, движений. Построенный из песка лабиринт превращается в могилу, из высыпанного песка метла вновь вырисовывает круги лабиринта. Любой предмет, любое движение возбуждает волны вокруг себя, и через некоторое время становится совершенно неопределимым, каково «первоначальное» и каково «возбуждённое» событие: причина и следствие становятся взаимозаменяемыми. С каждым моментом мы усиливаем хаос вокруг себя.
Особенно интенсивно обнаруживается этот принцип в спектакле «Пух и прах», в котором речь идёт об энтропии любви. С самого начала мы видели процессы распада: мужчина и женщина переодеваются, берут свои чемоданы, и каждый в отдельности продолжают свой путь. Встреч больше нет, соприкосновение возможно только косвенно, при помощи бамбуковых палок, посредника, который натянуто улыбается, как будто это какой-то семейная терапия. Написанные друг другу письма разрывают, символическая фигура другого человека тонет в вине; из сумки, ящика вдруг берется пистолет, они целятся друг на друга и на самих себя. Между двумя людьми возникает пропасть, которая всё больше расширяется, рана не заживет никогда. Они падают в чёрный омут негативной, невозможной любви, самолёт разбивается, судно тонет, «Конкордия» и «Титаник» - тотальная катастрофа. Качества жизни смешиваются, вкус молока, уксуса, вина сливается, всё становится негодным, бесфункциональным. Работа мужчины становится бесцельной, женщина дурнеет. На сцене всё больше грязи, растёт беспорядок. Наконец раздаётся гудок судна, как труба Апокалипсиса, одежда спадается с мужчины, пытающегося убирать, его жизнь уходит, уничтожается посредине своего лабиринта. Женщина переживает катастрофу, даже снова одевает свою первоначальную одежду, и после символического прощания с мужчиной (посланная на загробный мир «совместная» фотография с куклой, символизирующую мужчину), она как бы нашла дорогу обратно к самой себе, возобновила свою жизнь.
В этом спектакле нет никакой неприятной психологии, нет никакого психологического «изображения», никакого вживания. Здесь речь идёт не об индивидуумах, не о чьей-то любви. Не о форме появления, а о действующих принципах. На это дается ссылка, что роль мужчины играют двое, две фигуры заменимые, их можно заменять, даже в одной сцене их намеренно можно перепутать друг с другом. А маленькие куклы в начале и в конце спектакля указывают на то, что мы проходим по разным измерениям человеческого существования, рассматриваем его разные аспекты: марионетки символизируют такое состояние людей, когда переживают любовь, как надежду, как счастливое обещание объединения, отождествления, или его подлинное счастье. А тот факт, что здесь встречается уже почти безличное понимание любви, проясняется совершенно ясно в последней сцене: здесь даже и людей нет, на шляпке горит огонь, сверху спускаются белые розы, слышна ария Кармен. Колесо крутится: любовь возрождается, как питающая себя огонь.
Группа Ахе перед зрителем как особую красоту развязывает парадокс: в любви изначально включено равнодушие, и почти абсолютная детерминация. Фигура женщины в спектакле несомненно сильнее фигур мужчин. Сила женщины, я думаю, сознательно подчёркивается здесь. И она выживает. Объяснение этого тоже надо искать в принципе любви, который находится над личностями: женщина является не только предметом и участником любви, но и её родителем. Женский принцип в этом предшествует мужскому, и существуют женщины, как и Яна Маркова Тоумина, которые всем своим существованием сохраняют и излучают это умение, хотя правильнее было бы говорить о тайне и мистерии: о глубоких тайнах возрождения.
«Пух и прах» в заглавии обозначают не только первоначальную ломкость и нестабильность человека, но и то, каким лёгким, почти ничем становимся мы все в присутствии огромных и неотразимых сил, которые независимы от нас и предшествуют нам. Вследствие нашей невесомости не имеет значение, как мы относимся к силам, которые направляют нас, впадаем ли мы в отчаяние над зрелищем нашей незащищённости, или смеёмся над собой, как над закрытыми в клетку обезъянами в зоопарке. Силы природы снимают вес с наших плеч. Они снимают вес правосудия, вес ответственности, вес наших пределов. Группа Ахе имеет чудесное и особое свойство делать нас лёгкими тем, что даёт нам возможность видеть нашу невесомость. И каким бы ни было это зрелище: грустное или веселое, оно непременно прекрасное. Мы начинаем видеть красивой нашу неустроенную, растрёпанную жизнь, именно потому, что она неустроена и растрёпана. Полнота чувств красоты в последней сцене - рождение улыбки, возвращение того момента, когда улыбка Афродиты в первый раз озарила, охватила, поддержала этот наш распадающийся мир.